Дореволюционные русские крестьяне стали быстро богатеть и лучше питаться … после 1967 года

27 мая 2017 г. 14:32:24

Прочитал три статьи С.А. Нефёдова, посвященные спорам об уровне жизни русского народа перед революцией и "наковырял изюма из булок".

УРОВЕНЬ ПОТРЕБЛЕНИЯ В РОССИИ НАЧАЛА XX ВЕКА И ПРИЧИНЫ РУССКОЙ РЕВОЛЮЦИИ «Общественные науки и современность», 2010, № 5. С. 126-137. ecsocman.hse.ru/data/2012/09/25/1251346506/Нефедов.pdf

УРОВЕНЬ ПОТРЕБЛЕНИЯ В РОССИИ НАЧАЛА ХХ ВЕКА И ПРИЧИНЫ РУССКОЙ РЕВОЛЮЦИИ. СТАТЬЯ ВТОРАЯ «Общественные науки и современность», 2011, № 3. С. 126-137. ecsocman.hse.ru/data/2013/02/01/1251414406/Nefedov_.indd.pdf

О БЛАГОСОСТОЯНИИ НАСЕЛЕНИЯ ДОРЕВОЛЮЦИОННОЙ РОССИИ «Вопросы истории», 2011, № 5 book.uraic.ru/elib/Authors/Nefedov/Science/Russia/Mironov/9.htm

Сами по себе статьи весьма интересны и поучительны. Посвящены они разнообразным приёмам приукрашивания положения вещей в этой самой предреволюционной русской жизни. А извлечения из статей касаются двух сюжетов:

а) Авторитетные государственные деятели, политики и учёные России конца XIX - начала XX веков даже и не догадывались о том, как хорошо живётся русскому мужику.

б) А мысль о том, что русскому мужику в те годы жилось жуть как хорошо, возникла через много лет после падения Берлина. Да и не у нас она возникла...

а) Они не знали ничего о благоденствии русского народа.

Вопрос об уровне потребления продуктов питания в России до недавнего времени не был предметом споров среди историков. Как советские историки, так и дореволюционные экономисты считали уровень потребления в России крайне низким. Эта истина была признана и на официальном уровне правительственных комиссий, собравших многие тома статистических данных [Свод статистических сведений по сельскому хозяйству России к концу XIX века. Вып.I-III. СПб., 1902. ; Материалы Высочайше утвержденной 16 ноября 1901 года Комиссии по исследованию вопроса о движении с 1861 г. по 1900 г. благосостояния сельского населения среднеземледельческих губерний сравнительно с другими местностями Европейской России. В 3 ч. СПб., 1903.].

В конце 90-х годов проблема «оскудения Центра» стала объектом рассмотрения «Особого совещания» под председательством А. И. Звегинцева, «Комиссии 1901 года», «Особого совещания о нуждах сельскохозяйственной промышленности» [Симонова М. С. Проблема «оскудения» Центра и ее роль в формировании аграрной политики самодержавия в 90-х годах XIX-начала ХХ в.//Проблемы социально-экономической истории России. М., 1971. ].

«Комиссию 1901 года» возглавлял заместитель С. Ю. Витте, В. Н. Коковцов, к работе было привлечено свыше ста экономистов и статистиков. Комиссия проделала огромную работу по сбору и обработке статистических сведений, результатом которой стал известный статистический сборник, служащий ценным источником для характеристики социально-экономического развития России [Материалы… 1903].

«Это была самая полная сводка большей частью неопубликованных сведений ведомств и частной земской статистики», - признает Б. Н. Миронов [Миронов Б. Н. Политика versus истина: особое совещание о нуждах сельскохозяйственной промышленности 1902-1905 гг. // Вестник Санкт-Петербургского ун-та. Сер. 2. История. Вып. 1. 2008а., с. 23].

С. Ю. Витте писал, что «весь этот материал представляет собою богатые данные для всех исследований и даже для всяких научных исследований» [Витте С. Ю. Воспоминания. Т. 2. М., 1960., с. 558]. Проанализировав эти данные, «Комиссия 1901 года» сделала «общее заключение о крайне неудовлетворительном состоянии земледельческого промысла в большинстве земледельческих районов, обнимающих весь центр, весь восток и даже часть юга и… о менее успешном развитии или даже об упадке благосостояния в этой обширной области» [Материалы… 1903, Т. 3, с. 280].

О результатах работы другой комиссии, «Особого совещания о нуждах сельскохозяйственной промышленности», С. Ю. Витте писал следующее: «…Из материалов этого сельскохозяйственного совещания всякий исследователь увидит, что в умах всех деятелей провинции того времени, т.е. 1903-1904 гг. бродила мысль о необходимости для предотвращения бедствий революции сделать некоторые реформы… Все революции происходят от того, что правительства во время не удовлетворяют назревшие народные потребности» [Витте 1960, с. 538].

В препроводительной записке к журналам «Особого совещания» Витте сообщал царю, что сложившийся порядок держится только на долготерпении крестьянства и оно слишком долго подвергается перенапряжению [цит. по: Милов Л. В. (ред.) История России. ХХ - начало XXI века. М. 2008, с. 92].

П.А. Столыпин

С этими выводами соглашался и герой наших либеральных историков, П. А. Столыпин. В отчете о волнениях в Саратовской губернии он писал: «Все крестьянские беспорядки, агитация среди крестьян и самовольные захваты возможны только на почве земельного неустройства и крайнего обеднения сельского люда. Грубое насилие наблюдается там, где крестьянин не может выбиться из нищеты» [цит. по: Кабытов П. С. Русское крестьянство в начале XX века. Куйбышев, 1990., с. 52].

Царские сановники говорили о «нищете» и «крайнем обеднении» открыто, не заботясь о том, что скажут историки XXI века. Тот же Столыпин, став премьер-министром, так отвечал на речи марксистов о бедственном положении деревни: «Я охотно соглашусь… с нарисованной ими картиной оскудения земледельческой России. Встревоженное этим правительство уже начало принимать ряд мер для поднятия земледельческого класса…» [Столыпин П. А.. Полное собрание речей в Государственной думе и Государственном совете. М., 1991, с. 208].

«С каждым годом армия русская становится всё более хворой и физически неспособной… - писал в 1909 году один из лидеров черносотенного движения, М. О. Меньшиков. - Хилая молодёжь угрожает завалить собою военные лазареты. Плохое питание в деревне, бродячая жизнь на заработках... - вот причины физического истощения… Около 40 процентов новобранцев почти в первый раз ели мясо по поступлении на военную службу. На службе солдат ест кроме хорошего хлеба отличные мясные щи и кашу, т.е. то, о чём многие не имеют уже понятия в деревне…» [Меньшиков М. О. Молодёжь и армия. 13 октября 1909 г. // Меньшиков М.О. Из писем к ближним. М., 1991, c.109, 110].

«Плохое питание, сменяющееся полным голоданием… имеет своим следствием ухудшение народного здравия, - писал видный экономист и один из кадетских лидеров, А. А. Кауфман, - мало того – прямое физическое вырождение народных масс. Это ясно видно из данных о числе забракованных при приеме на военную службу…» [Кауфман А. А. Аграрный вопрос в России. М., 1918, c. 56].

б) Кто и когда решил, что русский мужик был счастлив?

б1. (фрагмент из 1-й статьи)

Западная историография первоначально также признавала эту картину оскудения земледельческой России. До 70-х годов прошлого века причину революции видели в ухудшении положения народных масс, и прежде всего, крестьянства; главной причиной оскудения крестьянства считался быстрый рост населения, приведший к острой нехватке земли [например: Robinson, 1967; Gerschenkron, 1967; Volin 1970].

Однако в 1970-х годах положение изменилось. Один из апостолов «холодной войны», Дж. Кенан, в 1967 г. призвал западных историков показать позитивные черты и достижения царского самодержавия [Тюкавкин В. Г.. Великорусское крестьянство и столыпинская аграрная реформа. М., 2001, с. 26).

Джордж Фрост Кеннан

Появившиеся затем работы П. Грегори, П. Гатрелла, Дж. Симмса, С. Хока [Gregory P. Russian National Income. 1885-1913. Cambridge, 1982; Gatrell P. The Tsarist Economy. 1850-1917. N. Y., 1986; Simms J. The Crisis in Russian Agriculture at the End of Nineteenth Century: A Different View //Slavic Review. 1977. Vol. 36. N 3; Hoch S. On Good Numbers and Bad: Malthus, Population Trends and Peasant Standard of Living in Late Imperial Russia //Slavic Review. 1994. Vol. 53. N 1] делали акцент на этих достижениях; их авторы старались доказать, что российская аграрная экономика находилась на пути поступательного развития, и уровень потребления увеличивался.

При этом, однако, иногда использовались не вполне корректные приемы. Так, П. Грегори, оценивая суммарное потребление крестьян, не учитывал потребление овса и ряда других культур и вел исчисление не в натуральных, а стоимостных показателях, что завышало результат ввиду опережающего роста производства более дорогих хлебов [Грегори П. Экономическая история России: что мы о ней знаем и чего не знаем. Оценка экономиста// Экономическая история. Ежегодник. 2000. М., 2001. , с. 36].

Кроме того, американский автор сравнивал лишь пятилетия 1885-1889 и 1897-1901 гг., хотя С. Уиткрофтом было показано, что потребление сильно колебалось по пятилетиям, и подбирая даты для сравнения, можно получить любой нужный исследователю результат [Wheatcroft S. Crises and the Condition of the Peasantry in Late Imperial Russia// Peasant Economy, Culture and Politics of European Russia. Princeton, 1991, р. 134, 172].

Акцентируя увеличение производства сельскохозяйственной продукции западные историки, тем не менее, признавали, что до 1890-х годов душевое потребление уменьшалось. Дж. Гатрелл, например, писал: «С быстрым ростом населения ситуация еще более ухудшилась в 1880-1890-е годы, “кризис центра” стал острым» [Гатрелл, 1992, с.109). Что же касается дальнейшей динамики потребления, то, к примеру, Дж. Бушнелл, признавал, что «даже самая оптимистическая интерпретация источников все равно укажет на бедность крестьянина на рубеже веков (пусть несколько уменьшившуюся по сравнению с предыдущим периодом)» [Bushnell 1988: 75].

Судя по обилию ссылок П. Грегори, Дж. Симмса, С. Хока, работы этих историков оказали большое влияние на взгляды некоторых российских историков, в частности, на Б. Н. Миронова, который в своих последних работах говорит не только об увеличении потребления в конце XIX-начале ХХ вв., но и о том, что его уровень «в целом удовлетворял существовавшие в то время потребности в продовольствии» [Миронов, 2008б, с. 95].

б2. (фрагмент из 3-й статьи)

По Миронову, лишь на Западе ученые могли творить свободно и придерживаться строго научной позиции. Но что мы увидим, если обратимся к обзору западной историографии в книге Миронова? Оказывается, что и западные исследователи до 1970-х годов придерживались «парадигмы кризиса». Однако имелся некий нюанс. «Если в российской историографии большое распространение получила социально-классовая трактовка, — отмечает Миронов, — то западная историография отдала предпочтение мальтузианской концепции, объясняющей снижение уровня жизни чрезмерно быстрым ростом населения, опережающим увеличение средств существования» .

Все это хорошо известно специалистам: существенным является лишь признание Мироновым того факта, что западные историки до 1970-х годов придерживались мальтузианских позиций — то есть тех позиций, которых придерживается и его оппонент, автор этой статьи. Очевидно, что позиция западных историков была неполитизированной: ведь «парадигма кризиса» признавала объективный характер русской революции, и это было невыгодно западным политикам, исповедовавшим принципы идеологической войны. В 1970-х же годах ситуация изменилась: в англо-американской историографии русской революции появилось «ревизионистское» направление. Миронов умалчивает об обстоятельствах появления этого направления, но они хорошо известны. В 1967 г. один из апостолов «холодной войны», Дж. Кеннан (по образованию историк-русист), призвал западных историков показать достижения царского самодержавия, успехи российской экономики и случайный характер революции. В 1974 г. был основан так называемый «Институт Кеннана» (Kennan Institute for advanced Russian studies), который организовал работы в соответствующем направлении. Гранты «Института Кеннана» получали многие видные историки-«ревизионисты», например, П. Грегори, Д. Филд, П. Гатрелл . В своих работах эти исследователи старались показать, что российская аграрная экономика находилась на пути поступательного развития и уровень потребления народных масс увеличивался.

Среди исследований ревизионистского направления следует особо выделить монографию Грегори, которая была переведена в России и на которую ссылаются многие историки. Особенно часто цитируется следующий результат Грегори: «Между 1885—1889 и 1897—1901 гг. стоимость зерна, оставленного крестьянами для собственного потребления, в постоянных ценах возросла на 51%, тогда как сельское население увеличилось на 17%. Таким образом, потребление зерна в крестьянском хозяйстве росло в три раза быстрее, чем сельское население» . Работа Грегори до сих пор почти не подвергалась критическому анализу, поэтому следует вкратце остановиться на методах, с помощью которых получен этот вывод.

В отличие от других исследователей Грегори пытается определить объем зерна, оставленного крестьянами для потребления в пищу, и предполагает, что сюда входили пшеница, рожь, ячмень, а весь овес (а также все остальные зерновые) расходовался на фураж. Это неверно, так как часть овса употреблялась в пищу, а часть ржаной муки, наоборот, использовалась на фураж — в качестве посыпки при кормлении скота соломой. Основную часть зернового фуража составляла именно посыпка; на нее расходовалось до 6 пудов на голову крупного скота в год . На фураж шла и часть картофеля, который Грегори считает исключительно пищевой культурой. Сколько именно разных видов зерна расходовалось на фураж в 1885—1889 и 1897—1901 гг., определить невозможно; очевидно лишь то, что в связи с распашкой пастбищ доля фуражного зерна и картофеля возрастала. Поэтому Грегори ошибается в исчислении объема «продовольственного» зерна; по-существу, он изучает не динамику потребления в пищу, а сравнительную динамику производства разных культур. Естественно, что за счет освоения земель на степном юге урожаи пшеницы росли быстрее, чем урожаи овса в центральных районах. Кроме того, быстрее росла и цена на пшеницу, что дает Грегори еще одну прибавку при переходе от натуральных объемов к стоимостным.

Далее Грегори пытается определить объем зерна, оставляемого в хозяйствах, исключая то зерно, которое поступает на рынок. Для этого приходится использовать транспортную статистику. Однако статистика водных перевозок недоучитывала объем грузов не менее чем на четверть — притом недоучитывала в разные годы по-разному . Статистика гужевых перевозок в то время полностью отсутствовала, а между тем, по некоторым данным, объем гужевых перевозок в порты составлял до 40% от перевозки другими видами транспорта . Таким образом, несовершенство транспортной статистики на деле не позволяет определить объем зерна, оставляемого в хозяйствах (в масштабах всей Европейской России).

Вызывает возражение и то, что Грегори сравнивает лишь два произвольно выбранных пятилетия, в то время как урожаи очень существенно колебались по пятилетиям и подбором сравниваемых периодов можно получить любой нужный исследователю результат. К примеру, А. Гершенкрон, сравнивая данные для 1870—1874 и 1896—1900 гг., пришел к выводу, противоположному выводу Грегори: по Гершенкрону душевое потребление зерновых уменьшалось . При этом официальные данные, которые использует Грегори для пятилетия 1885—1889 гг., заведомо занижены, так как в этот период для определения урожая использовались посевные площади 1883 года (а посевы к тому времени существенно возросли) . Специалисты из «Комиссии 1901 года» считали заниженными и данные об урожайности в этот период . Грегори соединяет вместе все эти неточности и ошибки и на этой основе делает вывод, что «потребление зерна в крестьянском хозяйстве росло в три раза быстрее, чем сельское население».

Ничуть не более строгими являются методы, используемые Грегори для исчисления роста поголовья скота. В данном случае американский исследователь непонятным образом экстраполирует имеющиеся данные по Европейской части России на территорию всей империи — хотя материалов для такой экстраполяции нет и результаты заведомо сомнительны. И получается, что если по официальным данным в Европейской России поголовье лошадей в 1888—1913 гг. возросло только на 19% , то Грегори для территории всей империи указывает увеличение на 39% — совершенно неправдоподобный результат. В дальнейшем это оптимистическое исчисление — наряду с предыдущим — используется для демонстрации роста благосостояния российского крестьянства.

Таковы результаты политизации американской русистики. Остается добавить, что это именно те результаты, но которые часто ссылается Миронов, чрезвычайно высоко оценивающий работы Грегори . Это не удивительно: в идейном отношении Миронов фактически принадлежит к «ревизионистской» школе, он сотрудничал с ее крупнейшими представителями и долгое время работал в США по грантам «Института Кеннана» . Впрочем, я не утверждаю, что исследование Миронова является политически ангажированным — я хочу лишь сказать, что обвинение, которое Миронов (совершенно несправедливо) предъявляет российским историкам, можно при желании возвратить ему. Но специалистам лучше отстраниться от политики и заняться рассмотрением конкретных исторических проблем.

Источник