Барбекю на грани бездны: тенденции глобальной деградации часть 1

18 сентября 2015 г. 13:01:36

(доклад Изборскому клубу под редакцией Виталия Аверьянова)

Авторы доклада: Виталий Аверьянов, Александр Елисеев, Максим Калашников, Алексей Комогорцев, Шамиль Султанов, Константин Черемных.

Вместо введения. Капитализм и антиразвитие

1. Подоплека постиндустриализма: «гуманистическая» мизантропия

2. О последней стадии «вашингтонского консенсуса»

3. Фобии экологизма

4. Отрицательный рост: сброс «мусорной биомассы»

5. Торговля мечтой: «новые полинезийцы» Стента или «паланезийцы» Хаксли?

6. Мир Анти-пасхи: о грезах «постчеловеков»

7. Переломный момент близок

ВМЕСТО ВВЕДЕНИЯ. КАПИТАЛИЗМ И АНТИРАЗВИТИЕ

Исходным пунктом в рассуждениях о глобальных тенденциях деградации, «антиразвития», комплексной энтропии современной западной цивилизации (ядра глобальной транснациональной системы) – может и должен стать парадокс самоуничтожения капитализма. Этот парадокс – кажущийся, и связан он с тем, что в какой-то момент капитализм как историческая формация был отождествлен с Модерном, индустриализмом и линейным прогрессом, в первую очередь научным и технологическим, но в определенной степени и социальным. Данное отождествление было основано на эгоцентризме западноевропейской цивилизации, которая, наблюдая саму себя на очень коротком отрезке времени, попыталась канонизировать то состояние, в котором она оказалась, и ту оптимистическую тенденцию развития, которую в тот момент олицетворяло. Это было фаустовское «Остановись, мгновенье!»

Одной из разгадок «кризиса капитализма» конца XX века является вовсе не мутация самого капитализма как системы, но скорее, наоборот, его возврат к собственной более чистой сущности – ростовщичеству, явленному теперь в превращенной и изощренной форме «алхимии финансов», спекуляции сложными деривативами, в переходе к рафинированному виду капитала – электронным деньгам и т.д. Возврат к чистой сущности стал возможен во многом потому, что был устранен главный конкурент – социалистический блок на востоке, так или иначе заставлявший капиталистов мобилизовывать свои государства и осуществлять конвергенцию социально-экономических и военных логик развития. Для самого капитализма эта конвергенция означала мутацию, совмещение несовместимого, путь нежелательных компромиссов с нижним и средним классами собственных обществ.

Парадоксом истории последних веков было то, что основные достижения Модерна в плане социального и технологического развития возникли не благодаря капитализму, а во многом вопреки ему. Двигателем развития, так или иначе, были силы, враждебные капиталу с его природной склонностью к социально-политической энтропии. В течение нескольких веков набиравшая силу буржуазия не просто не способствовала бурному социальному, научному и технологическому развитию, но зачастую тормозила его.

Это касается практически всех видов развития: так, эпоха Великих географических открытий началась задолго до первых буржуазных революций и в основном уже завершилась к началу XVII века. Капитализм как система экономических отношений явился не столько двигателем этих открытий, сколько их пользователем, хотя и нельзя отрицать существенной роли в развитии мореплавания тогдашнего купечества. Индустриальное общество стало реальностью только в середине XIX века, тогда как первая буржуазная революция произошла в XVI веке в Голландии. Банки мало интересовались промышленностью и технократическими аспектами науки, хотя инновации в этой сфере и сулили огромные барыши. Могущественные банкиры типа Ротшильдов предпочитали кредитовать крупных негоциантов и судовладельцев, и в обеспечение кредита они требовали в залог землю и другую недвижимость. У пионеров индустрии постоянно не хватало средств, отсюда и знаменитый «инвестиционный голод». Неудивительно, что поначалу они строили предприятия очень скромных размеров. Пример – завод Круппа (основан в 1832 году) – на нем сначала трудилось всего-навсего восемь (!) рабочих. И только в середине XIX века стали возникать крупные промышленные предприятия, а также финансирующие их инвестиционные банки. Капитализм как система развивал промышленность крайне неохотно, рассматривая ее как периферию аграрно-торгового строя.

Собственно, индустриальный уклад родился благодаря деятельности отдельных предприимчивых людей, использующих достижения науки. Не будем вдаваться в подробности относительно мировоззренческих предпосылок прорывного научного развития в XIX веке. В любом случае считать, что это произошло благодаря буржуазным революциям и деятельности класса капиталистов, наивно[1]. При этом, по мере вызревания индустриального уклада и научно-инновационного бума, правящие элиты Запада начали использовать индустрию в своих нуждах. И дело было не столько в выгоде, сколько в том, что индустриализм воспринимался банкирами-ростовщиками как опасный для сложившегося уклада. Дух научного прогресса и предприимчивости инноваторов, никак не связанный с духом «денежной цивилизации», таил в себе новые, угрожающие для мира капитала возможности.

С пресловутыми институтами западной демократии, якобы напрямую связанными с капитализмом, дела обстояли еще сложнее. Вначале в парламентских системах Запада везде (за отдельными исключениями) господствовал имущественный ценз, и участвовать в электоральном процессе могли только верхи. Возникла прослойка так называемого «нового дворянства» (new nobility), которая выступила в качестве главного союзника буржуазии. Новый дворянин был не только землевладельцем, но и стремился стать коммерсантом, судовладельцем, пайщиком компаний. Только к середине XIX века развернулось широкое демократическое движение, потребовавшее всеобщего избирательного права. В Англии этого потребовали чартисты, выдвинувшие лозунг «народной избирательной реформы»[2]. Борьба за всеобщее избирательное право была достаточно долгой и трудной, и его ввели против воли элит, пришедших к власти в результате буржуазных революций.

Интеллектуальные вожди социализма, основываясь на доктрине линейного прогресса, признали капитализм прогрессивным общественным строем – и это признание на деле тормозило развитие и политическую активизацию социалистов. Ленин с его идеей о необходимости совершить революцию в России, не дожидаясь складывания в ней полноценных капиталистических отношений, шел против ортодоксальной теории – именно эта ревизия линейного прогрессизма обеспечила успех большевикам, захватившим власть в стране, которую они называли «слабым звеном» империалистической системы. Капитал за последние века накопил огромные ресурсы и возможности для связывания и подавления сил протеста, предупреждения социально-политического сопротивления средних и низших слоев общества, манипуляции общественным мнением и поведением.

Расширение объемов экономики в капитализме было напрямую связано (да и до сих пор связано) с экстенсивным территориальным расширением, захватом новых рынков, деструкцией и подчинением всех альтернативных капитализму государств и культур. Социалистическая идея, напротив, с одной стороны, была устремлена в будущее, основана на воле к использованию плодов техники и науки во благо самых широких слоев общества, а с другой стороны, вырастала из традиционного, общинного прошлого. Описанные теоретиками инновационные циклы и технологические уклады последних столетий не отражали существо капиталистической системы, но рисовали внутри общества с господством капитала развитие чуждого ему начала – мира изобретателей, жертвенных творцов, мечтателей, фантазеров и экспериментаторов: это-то начало и было главным источником научных и социальных трансформаций. Капитализм же олицетворялся всегда миром приобретателей, потребителей чужого труда и чужих усилий, не склонных к новизне, которая чаще всего подрывает сложившуюся монополию. Капиталист же по сути своей – это монополист[3].

С точки зрения теоретика инновационного развития Йозефа Шумпетера, понятия «капиталист» и «предприниматель» в корне различны, первый лишь идет (в лучшем случае) на риск инвестиций, тогда как второй выступает новатором в экономической деятельности (не являясь, как правило, новатором в собственно технологической сфере). Из своего анализа творческих сил экономического развития Шумпетер выводит тезис о неизбежном разложении капитализма и естественном его перерождении в социализм (либо путем революции, либо путем уступок). Это признание Шумпетера тем более значимо, что сам он оставался противником социализма, выступая за свободу предпринимательства и отстаивая модель общества с доминирующей ролью промышленного капитала. Одной из главных причин неизбежного перерождения капитализма Шумпетер называет то, что его развитие ведет к неуклонному усилению «большого бизнеса», что постепенно удушает и заглушает источник технологического и социального прогресса – частную инициативу. Иными словами, развитие капитализма как системы в каком-то смысле противоположно развитию человеческого общества, хотя на коротком историческом этапе эти два развития совпали в своем векторе и оказались временными попутчиками.

Новый этап становления капитализма, неолиберальный, начавшийся во второй половине XX века, связан с возвращением абсолютной власти спекулятивного финансового капитала. Финансисты в 1980-е подмяли под себя другие отрасли капитала и стали правящей сверхэлитой. В 90-е годы за счет мародерства на пространствах СССР и его союзников они сумели значительно укрепить свои позиции и создали иллюзию установления прочного мирового порядка, дающего благоденствие так называемому «золотому миллиарду». Доминирование финансистов над промышленниками знаменовало также и переход от эпохи верховенства национальных интересов к эпохе господства транснациональной элиты, безразличной к судьбе своих стран и народов, враждебной к ценностям и принципам традиционных религий[4]. Еще одним важным изменением в этой связи стал переход от стратегического планирования, свойственного промышленному капиталу, к тактическому управлению и манипулированию.

Финансисты весь мир видят как бухгалтерские столбцы цифр, мыслят краткосрочными горизонтами, делают ставку на биржевую игру. Поэтому крайне важными для них становятся полицейские и спецслужбистские инструменты управления населением, а также медиакратия, мягко подгоняющая общественное сознание под требуемые стандарты. При этом базовую парадигму ценностей и мнений приходится менять на протяжении жизни одного поколения – отсюда внедрение в ментальность молодежи «клипового мышления», пристрастия к следованию различным модам, восприимчивость к манипуляции, потребительская гонка. Массы нового общества должны обладать короткой памятью и не быть достаточно образованными и критически мыслящими, чтобы «нарастить» эту память через механизмы культуры и самообучения. В целом возврат ростовщического капитала к тотальному господству означает движение к неминуемой деградации и тяжелейшим кризисам[5].

Идеологически этот переход выразился в XX столетии в том, что была осуществлена масштабная развернутая операция по подмене в общественном сознании сначала на Западе, а потом и на Востоке актуальности «красной идеи» (коммунизма и социализма) новейшей «зеленой идеей» (экологизмом). Хитрость этой операции состояла в том, что внешне критике была подвергнута вся технократическая цивилизация поверх границы двух суперсистем – капиталистической и социалистической. Однако по существу, налагая ограничения на индустриальное развитие, новая идеология была призвана создать иллюзию третьего полюса, тогда как субъектом ее выступил именно полюс капитализма. Перепрограммирование сознания элит соцлагеря на идейном уровне происходило как манипулирование тревогами за будущее цивилизации с ее так называемыми «глобальными проблемами», тогда как на экзистенциальном уровне то же самое перепрограммирование осуществлялось как коррупция этих элит со стороны «богатого Запада», разложение их идеологических и ценностных принципов. На практике при разрушении соцлагеря «зеленая» идеология шла рука об руку с идеологией защиты прав и свобод человека, апеллировала к интересам отдельного частного индивида, противопоставляемым интересам государства[6].

1. ПОДОПЛЕКА ПОСТИНДУСТРИАЛИЗМА: «ГУМАНИСТИЧЕСКАЯ» МИЗАНТРОПИЯ

Хронологическим и событийным маркером парадигмального сдвига во всей пресловутой «цивилизации промышленно развитого Севера» служит «революция 1968 года». Если исходить из классических стереотипов Модерна, то речь следует вести скорее о контрреволюции или реакции правящих элит, в первую очередь в анлосаксонском мире – многоаспектном процессе, соединяющем в себе как черты искусственности (срежиссированности), так и спонтанности (в том, что касается используемых и подогреваемых массовых движений, энергии протеста и эмансипации).

Сущность этого парадигмального сдвига пытаются уловить через такие концепты, как постиндустриализм, информационное общество, постмодерн (в его социологических и идеологических трактовках), неолиберализм, «вашингтонский консенсус», мондиализм, нетократия и др. Объективно этот сдвиг проявился в таких явлениях, как:

– выдвижение в центр международной активности так называемых «глобальных проблем человечества», которыми обосновывалась необходимость принятия ведущими развитыми странами единой концепции «устойчивого развития», обязательной для всех (претензия на концептуальную власть);

– распространение идеологии экологизма (энвайронментализма) и медийная практика нагнетания фобий, связанных с экоцидом[7];

– вывод промышленного производства в третий мир, в страны с дешевой рабочей силой как проявление своего рода «тайного неоколониализма» (метрополии отводилась роль центра управления периферией и разработки технологий манипуляции, при этом в развитых странах постепенно осуществляется новая социальная маргинализация);

‑ связанное с предыдущим пунктом сокращение среднего класса и пролетариата на Западе;

‑ сворачивание крупных инфраструктурных проектов Модерна (таких как космос и атомная энергетика), поворот «прогресса» в сферу прикладных информационных технологий и технологий управления сознанием[8];

– рост и распространение феминизма, гендерной философии, философии постгендера с отказом от традиционной семьи, предпочтением «правильной» и «прогрессивной» (нерепрессивной) педагогики и ювенальной юстиции, ставящей над семьей специальные органы контроля с расширенными полномочиями вплоть до наделения их правом на разрушение семьи;

– пропаганда практик, способствующих переходу к «нулевому росту», как, например, отождествление женского «права на выбор» с правом на аборт, внедрение моды не только на контрацепцию, но и в ряде стран на стерилизацию, поощрение бездетности, а также права на суицид (в форме эвтаназии) и т.д.

– распространение интернациональной контркультуры (включавшей на первом этапе рок-н-ролл, «кислотные» наркотики, философию опрощения в стиле Нью Эйдж, распространение массовой индустрии порнографии, носившей до того гораздо более скромные масштабы и др.);

– ползучий демонтаж «высокого» образования эпохи Модерна (по болонской системе, и не только), новая варваризация на уровне массовой культуры и информации;

– внедрение в умы элиты философии трансгуманизма как комплексное превращение человека в существо якобы нового высшего качества, в том числе «трансчеловека», «постчеловека», кибернетического человека, генетически откорректированного человека и т.д., выдвижение в качестве стратегической цели трансгуманизма достижения человеком физического бессмертия, хотя на практике пока речь идет лишь об эксклюзивной индустрии «омоложения» для избранного меньшинства;

– глобальное распространение технологии социальных сетей, поставленной «на поток» с внедрением новых коммуникаций.

В 70-е годы учреждаются новые структуры, которые знаменуют институционализацию происходящего сдвига парадигмы. К таким структурам можно отнести Трехстороннюю комиссиюи Международный экономический форум в Давосе, несколько позднее было решено также учредить ВТО. Идеология этих структур в значительной части отражена в таких документах, как доклад «Кризис демократии» (1975), написанный для Трехсторонней комиссии С. Хантингтоном, М. Крозье и Дж. Ватануки, а также Второй гуманистический манифест (1973) П. Куртца. В качестве основного идеологического приоритета провозглашалось сбережение окружающей среды как глобальной экосистемы и, соответственно, деиндустриализация. Еще одним важным приоритетом был назван демонтаж тоталитарных режимов (при этом в манифесте Куртца религиозная мораль прямо приравнивалась к коммунистическому тоталитаризму). За рамками официальных концепций на тот момент оставались такие вещи, как:

o скрытая мизантропическая философия, нацеленная на сокращение населения Земли в связи с ограниченностью ресурсов и другими «глобальными проблемами человечества»;

o взрывное развитие наркотической культуры, объективно способствующей дегенерации населения;

o вытеснение классической «трудовой этики» протестантского духа капитализма моделью «общества потребления», провозглашение «постматериалистической» экономики с преобладанием сферы услуг, а не производства, а внутри сферы услуг – с преобладанием развлечений (цивилизация консюмеризма и интертеймента).

Если говорить о реконструируемых предпосылках этой идеологии, то чаще всего эксперты называют в числе данных предпосылок:

§ Проект перехода государственных суверенитетов под протекторат наднациональных структур (десуверенизация существующих ныне национальных государств, переход к «глобальному управлению»).

§ Искусственное сдерживание инновационного развития в интересах глобальных монополий и международных политических корпораций.

§ Дискредитация религиозных иерархий, в первую очередь – традиционных монотеистических вероисповеданий, создающих препятствия для унификации обществ в гомогенную «пост-историческую» массу, внедрение «религии без Апокалипсиса» или замена Апокалипсиса сковывающим страхом перед «глобальным потеплением».

§ Курс на формирование нового типа человека (толерантного, свободомыслящего, сексуально раскрепощенного), связанная с этим ревизия традиционных религиозных, духовных, нравственных, семейных ценностей под предлогом стандартизации прав и свобод человека,– для облегчения манипуляции общественным мнением.

§ Снижение уровня образования для массовой аудитории, варваризация на уровне массовой культуры, наркотизация населения – с целью повышения управляемости низшими и средними слоями общества.

§ Трансформация традиционных представлений о поле, семье и сексуальности с целью демонтажа традиционных институтов семьи и осуществления «неомальтузианской» стратегии, то есть сокращения населения, достижения сначала демографической стабильности, а затем отрицательного роста.

Внутри этих предпосылок важно различать мотивацию и внешнюю пропагандистскую сторону – при этом для многих социальных слоев и течений внешняя пропагандистская сторона и является сущностной мотивацией (например, ЛГБТ-меньшинства, как правило, не озабочены проблемой «перенаселения», их мотивации лежат в сфере эмансипации и признания их поведения как легитимного, а также в том, чтобы усилить присутствие ЛГБТ-лобби в верхних слоях общества, получить доступ в элиту). Это означает, что некоторые из участников глобального проекта слома старой парадигмы используются как инструмент (в качестве волонтеров) и после достижения поставленных целей могут быть отброшены за ненадобностью[9]. Это относится и к активистам природозащитной пропаганды (самая массовая категория), и к правозащитной (в пользу тех ли иных предположительно угнетенных меньшинств), и к борцам с коррупцией, поскольку коррупция является актуальной темой лишь до тех пор, пока не будет свергнут правящий режим страны-мишени.

В 2011 году в Институте динамического консерватизма прошел круглый стол по теме«Постиндустриализм: глобальная иллюзия?», в ходе которого свое видение парадигмального сдвига 70-х годов высказали многие ведущие эксперты и ученые[10].

А.И. Фурсов определил сущность этого сдвига как ликвидацию среднего класса на Западе.Он подчеркнул, что за последние 30 лет индустриальная масса в мире стала больше, чем в 1960-е и в 1970-е годы. Это индустриальная масса Индии, Китая, Латинской Америки. Меньше промышленности стало в ядре капиталистической системы, и это было сознательное вытеснение среднего и рабочего классов из данного ядра. Западная верхушка столкнулась с очень острой проблемой: дальнейшее промышленное развитие по образцу 1930—1950-х годов объективно вело бы к увеличению численности рабочего класса и среднего слоя, к росту их политической силы. Посвященный этому упоминавшийся выше доклад «Кризис демократии» (1975) можно назвать капиталистическим «приказом № 227»: ни шагу назад! Дальнейшая индустриализация ядра привела бы к тому, что старой элите пришлось бы уходить, сдавать позиции леволиберальным и центристским силам. Здесь оказалась развилка: либо дальнейшее развитие промышленности приведет к указанным социально-политическим последствиям, либо нужно уходить в сферу информационных технологий, которые не требуют многочисленного рабочего класса. Переход в сферу компьютерных технологий вел к появлению новых форм манипуляции обществом и к формированию «нового человека» – хомо виртуалис.

В сфере когнитивных технологий «постиндустриальный поворот», согласно Фурсову, имел два лица. Первое – детеоретизация знания. С 80-х годов, десятилетие за десятилетием, число теоретических дискуссий по проблемам общественных наук на Западе уменьшалось, наука слепла. Второй аспект новейших когнитивных технологий – это сознательное разрушение образования. Тенденция бурно стартует в 1980-е, и мы видим ее в самых разных формах: от Болонской системы до ЕГЭ. Если махом разрушить всеобщее образование, то у детей высшей социальной страты не будет массового конкурента.

Г.Г. Малинецкий также считает, что человечество оказалось остановленным в своем развитии. Самая яркая инновация Пятого технологического уклада – это персональный компьютер (1969 год). С тех времен прошло уже почти полвека! То же самое происходит и в фундаментальной науке. Согласно графику ключевых открытий, построенному в Институте прикладной математики РАН, такая эффективная наука, как химия, своего пика достигла в 1940—1950-х годах (Вторая мировая и создание ядерного оружия). А дальше – спад. Пик органической химии вообще пройден в 1900 году, пик биохимии – в 1960 году. Малинецкий задается вопросом: что случилось? Наука попала в ту же ситуацию, что и география после открытия всех континентов, – или положение все-таки сложнее, и человечество действительно «остановили»? И хотя есть аргументы в пользу обеих точек зрения, факт торможения интеллектуального развития очевиден. И один из признаков такой остановки – в переходе от научной фантастики к жанру фэнтэзи.

По мнению В.В. Аверьянова, в ХХ веке восточный (советский, красный) проект, обладая ярко выраженной негэнтропийной природой, бросал тот вызов, отвечая на который Запад был вынужден интенсивно развиваться. Ростки «сверхиндустриализма» в недрах индустриализма достаточно очевидны: это ядерная энергетика, космос, искусственный интеллект, роботизация, уже начинавшиеся разработки в области биотехнологий… Негэнтропийный вектор развития СССР и восточного блока был подпитан философией русского космизма – «неотмирной», предельной по своему потенциалу. Главным в ней выступала не перспектива физического выхода в космос, а открытие новых возможностей человека и достижение человечеством принципиально нового качества существования. Если бы не этот великий посыл, то не было бы и отечественного ракетостроения.

Поворот конца 60—70-х годов нес в себе скрытый антитехнократизм[11]. Развитие технологий свелось к набору нескольких узких русел – интернет, телеком и т.д. Все это действительно привело к формированию нового типа человека: но не того «постматериалиста», о котором говорили теоретики, не нового актора креаномики, а существа бесплодного в плане созидания нового, уходящего в виртуальную реальность. Творцы и так были меньшинством в середине ХХ столетия, а в условиях мародерско-эйфорической глобализации их стало еще меньше. Люди стали больше играть и спекулировать, в том числе и на бирже. Восторжествовало «общество аномии», в котором воспиталось целое поколение, ставшее питательной средой для манипулятивных практик сетевого общества и каскада революций 2.0[12].

2. О ПОСЛЕДНЕЙ СТАДИИ «ВАШИНГТОНСКОГО КОНСЕНСУСА»

Иммануил Валлерстайн в своей работе 2000 года связывает момент сдвига парадигмы с тем, что доллар США был отделен от золотого эквивалента, а Рокфеллеры добились отставки Никсона[13]. Называет Валлерстайн этот новый период не устоявшимися на тот момент словами «эпоха неолиберализма», а «вашингтонским консенсусом», хотя сам этот термин появляется только в 1989 году в статье британского экономиста Дж. Уильямсона. Новый план мироустройства, по Валлерстайну, провозгласил начало эры «глобализации» всего мира, в которой ключевым пунктом стала ценность «свободного движения капитала». Так называемая неолиберальная политика, как свидетельствует Валлерстайн, знаменовала, во-первых, произвольное разделение мира на «достойных» и «недостойных», или (условно) Север и Юг, а во-вторых, отказ от идеи развития(development) для мирового большинства:

«Государства Юга, которым стагнация мировой экономики нанесла серьезный удар, при нехватке финансов вынуждены были обращаться за помощью к внешним источникам, чтобы как-то покрыть минусовой баланс в платежах. МВФ выдвигал условия просто грабительские, фактически требуя снижения социальных выплат в кредитуемом государстве и в первую очередь настаивал на выплате внешнего долга. Затем было решено пойти еще дальше. Страны Севера сошлись на том, что Всемирная торговая организация (задуманная еще в 1940-х гг.) может оказаться весьма полезным рычагом для Вашингтонского Консенсуса, и идея была проведена в жизнь. Теоретически ВТО выступает за открытость границ, расширение свободного мирового рынка. Основная проблема в том, что на самом деле Север никогда этого в виду не имел. Страны Севера хотели, чтобы Юг открыл свои границы, но сами делать этого совершенно не собирались»[14].

Так называемый вашингтонский консенсус предписывал должникам МВФ непременную приватизацию всей госсобственности, с отказом от любых форм дотирования производства и защиты прав работающих (labor deregulation), за одну лишь приманку инвестиционной привлекательности. При этом Всемирный банк продвигал и другие программы: планирование семьи (с массивной рекламой производителей контрацептивов), «упрощение» систем здравоохранения и образования (привязывание госрасходов к посещаемости, ликвидация специализированной медпомощи в малых населенных пунктах) и др. Фактически отказ от девелопментализма создавал ситуацию неравноправия государств – и, следовательно, общественных слоев, заведомо обрекая часть населения Земли на недостаточную для выживания покупательную способность и социальную защищенность.

Таким образом, критический взгляд изнутри истеблишмента в очень корректной форме констатировал, что была реализована программа намеренного сдерживания развития, предполагающая, что мировому большинству не следует претендовать на полноценное развитие. Это обосновывалось некими обстоятельствами, касающимися сбережения окружающей среды. В практическим итоге осуществленный сдвиг парадигмы привел к сверхэксплуатации глобального большинства, обесцениванию рабочей силы и расчленению производящих классов на высшую прослойку рантье в т.н. «развитых странах» и массу рабов в «третьем мире».

Для объективности необходимо прислушаться к тому, что говорят сами представители институтов, присваивающих себе право определять вектор будущего для мира в целом. Вот что, например, в 2006 году писал президент Совета по международным отношениям (Council on Foreign Relations) Ричард Хаас в статье «Государственный суверенитет в глобальную эру должен быть изменен»:

«В эпоху глобализации правительства национальных государств утрачивают монополию, уступают по влиянию мощным вненациональным и по меньшей мере частично независимым акторам – от корпораций до НПО, от террористических групп до наркокартелей, от региональных и глобальных институтов до банков и частных акционерных фондов».

Так утверждал руководитель самого влиятельного в США интеллектуального центра, десятилетиями вырабатывавшего целеуказания (guidelines) американоцентричного глобального управления. За этим аналитическим допущением (констатационная часть) следовало само целеуказание (резолютивная часть):

«Я не настаиваю на том, чтобы Microsoft, Amnesty International или Goldman Sachs были представлены в ООН, но представители подобных структур должны участвовать в принятии решений при возникновении региональных и глобальных вызовов. Более того, государствадолжны быть готовы к тому, чтобы поделиться с международными структурами частью суверенитета. Это уже происходит в области торговли: государства соглашаются принять правила ВТО, поскольку в балансе они выигрывают от правил международной торговли, даже если проигрывают в конкретной сделке. Некоторые правительства готовы уступить элементы суверенитета, чтобы отреагировать на угрозу глобального потепления. Сейчас необходимопринятие нового документа, заменяющего Киотский протокол, включая США, Россию и Индию, с установленным объемом сокращения эмиссий – поскольку страны понимают, что они потеряют больше, если не присоединятся. Отсюда следует, что понятие суверенитета должно быть пересмотрено, если государства хотят адаптироваться к глобализации. Понятие суверенитета становится, таким образом, очень условным, даже договорным (контрактным)».

Обращает на себя внимание то, что структуры (корпорации и НПО), которые требуется привлечь к мировому управлению перед лицом новых «вызовов», принадлежат:

а) к сфере информационных технологий,

б) к сфере мониторинга некоего набора прав человека (на деле – прав отдельных политических, религиозных и гендерных меньшинств),

в) к сообществу транснациональных банков. Наконец, –

г) еще один род институтов, о котором говорится особенно подробно, специализируется на определении объема выбросов углекислоты промышленностью, но еще не «охватил» все цивилизации. Причем именно «климатическая озабоченность» предъявляется как главный повод для отказа национальных правительств от части суверенитета и делегирования этой части наднациональным акторам.

Но это не все. Ведь в констатационной части глава CFR называл еще два рода негосударственных источников мировой власти, а именно – террористические группы и наркокартели. Им не адресовано каких-либо указаний – впрочем, как и в отношении этих суррогатных институтов. Обозначен лишь сам факт: с их ролью мировому управлению следует считаться.

В начале второго десятилетия XXI века (весной 2011-го) общественный институт под названием «Глобальная комиссия по наркотической политике» (GCDP) не менее публично, чем д-р Хаас, адресует мировому сообществу ряд скромных пожеланий. Одно из них – декриминализация легких наркотиков. Второе, малозамеченное и как бы в тени первого – декриминализировать (то есть не преследовать более) хранение наркотиков. Каких? Любых. В каком количестве? Тоже в любом.

С момента выхода на сцену GCDP в сообществе стран, присвоивших себе полномочия мирового управления, произошли дополнительные сдвиги, касающиеся теневого экономического субъекта власти:

· правовые – в США: во-первых, легализация марихуаны в ряде штатов США, сделавшая данный товар предметом экспорта в Мексику, а не импорта;

· статистические – в ЕС: корректировка подсчета ВВП европейских стран, куда теперь включается продукция теневой экономики – независимо от того, как уголовное законодательство стран-членов квалифицирует практику этого сектора;

· политические – в третьем мире: возникновение и стремительное расширение (с присвоением атрибутов военной и финансовой власти) квазирелигиозного квазигосударства, воспроизводящего атавистическую – рабовладельческую модель общественно-экономической формации, черпающего свой ресурс из глобального теневого экономического сектора и распространяющего принцип максимизации нормы прибыли с «классических» теневых рынков (наркотики, легкие вооружения, живой товар) на рынки углеводородов и драгметаллов («Исламское государство», ИГИЛ).

Таким образом, не только философские основания, но и повседневная практика американских правительственных институтов и их наднациональных «общественных» партнеров (от закрытых клубов до некоторых официальных международных структур, включая ООН) иллюстрирует выморочную, в конечном счете человеконенавистническую природу нынешней правящей верхушки Запада. При этом объектом мизантропической стратегии, несомненно, становятся не только жители третьего мира, но и население США, как составная часть «человеческого балласта» на поверхности «Матери-Земли».

3. ФОБИИ ЭКОЛОГИЗМА

Спаси планету, убей себя!

Лозунг «церкви эвтаназии»

Рассмотрим такое важное направление внутри комплекса деградационных стратегий, как идеологию энвайронментализма (воинствующего экологического движения), внедряемую в общественное сознание и рассматриваемую на Западе как ключевой фактор манипуляции международными элитами.

Позиционирование экологического мышления в запретительном ключе связывается с деятельностью Римского клуба и его знаменитыми докладами, первый из которых («Пределы роста») был подготовлен в 1972 году. Благодаря усилиям этой организации в общественное сознание была внедрена конфликтная схема: «Человек против Природы, Природа против Человека». Воображением всего человечества овладел грозный призрак грядущей экологической катастрофы, связанной с демографической проблемой, фатальным дефицитом природных энергоресурсов, глобальным потеплением, загрязнением окружающей среды и т.п. За этим последовали оргвыводы: для того чтобы не нарушить «баланс» с силами природы, вызвав тем самым катастрофические последствия, человечество в глобальном масштабе должно наложить «на себя» жесткие ограничения в различных сферах развития.

Надуманный характер проблемы недостаточности энергоресурсов был очевиден неангажированным ученым уже в 1950-х годах. При этом все попытки преодоления зависимости от топливных (невозобновляемых) энергоресурсов посредством освоения иных эффективных источников (энергии воды, атомного ядра и др.) встретили хорошо скоординированное и последовательное противодействие. Страны «первого мира», радеющие за «экологические ценности», всячески навязывали остальным применение возобновляемых источников энергии в заведомо затратной, неэффективной форме, не вносящей сколько-нибудь позитивной динамики в общий технологический прогресс[15].

Выводы Римского клуба и вытекающие из них стратегические рекомендации (воплощенные, в частности, в т.н. «программе устойчивого развития») имели и более фундаментальные изъяны. Выдающийся советский ученый и мыслитель, специалист по системам целевого управления и планирования П.Г. Кузнецов писал: «Нет сомнения в том, что Земля и любая живая система, Человек и Человечество в целом – открытые системы, непрерывно обменивающиеся с внешней средой потоками энергии. И, тем не менее, все прогнозы основаны на законах и моделях, описывающих глобальную систему как замкнутую. Естественно, что на таких моделях всегда будет получаться предел роста»[16]. Жизнь показала, что большинство прогнозов, озвученных в «Пределах роста», не сбываются – что разоблачает манипулятивную природу этого «квази-научного» обоснования курса глобализации.

Сторонниками «экологизма» совершенно игнорируются справедливые и, заметим, вполне рациональные аргументы, что структурность человеческого сообщества меньше, нежели структурность Природы в целом. Поэтому человек является не субъектом, а объектом эволюции. С этой точки зрения не человек «эксплуатирует» Природу, но Природа использует человека для решения некоторого специфического круга проблем, оказавшихся непреодолимыми для биоты, не обладающей разумом. Занимая естественную природную нишу «высшего хищника», человек может считаться «разрушителем природной среды обитания» ровно в той же мере, что и зоопланктон, занимавший ее в свое время[17].

Как бы то ни было, созданный Римским клубом призрак экологической катастрофы был успешно внедрен в общественное сознание, что привело к существенным изменениям в индустриальной экономике. «По существу, – отмечает российский футуролог С. Переслегин, – речь шла о создании нового огромного рынка ресурсосберегающих и природоохраняющих технологий, тщательно охраняемых не только государством, но и всем обществом. В своей основе, однако, природоохранительная деятельность носила сугубо иллюзорный характер: производственные цепочки индустриальной фазы в принципе не могут быть сделаны замкнутыми, следовательно, индустриальная экономика всегда будет потреблять природные ресурсы и загрязнять среду продуктами своей деятельности. Еще более бессмысленной была борьба за спасение природных экосистем, значительная часть которых была уничтожена или же радикально преобразована человеком еще в традиционную фазу»[18].

В конце 1970-х – начале 1980-х гг. медиасообщество словно по команде инфицируется «зелеными» идеями. Крупные издательские дома не получают средства от экологов, а напротив, сами их финансируют. В США это становится элементом государственной политики. Во всем мире создаются постоянно действующие радикальные общественные структуры, роль которых состоит в саботаже высокотехнологических проектов. Огромное значение экологические движения имели как передовой отряд в деле разрушения СССР[19].

Совокупными усилиями наиболее радикально настроенных экологов, поддерживаемых различными западными правительственными и неправительственными структурами, возникает устойчивая тенденция рассматривать человеческие формы деятельности как безусловно враждебные «всему живому». Миллионам людей настойчиво внушается, с одной стороны, беспомощность перед природными процессами, а с другой – чувство коллективной вины за влияние на эти самые процессы. Эффективность такой манипуляции объясняется тем, что представления о коллективной вине человека перед природой легко усваиваются как верующими различных конфессий, так и атеистами. Культ «спасения природы» изощренно эксплуатирует не только потребительские, но и более сложные ценности, присущие только человеку, такие как самоограничение и самопожертвование. Этот культ успешно охватывает молодое поколение вне зависимости от национальности и интеллектуального уровня, искусно переориентируя его в рамках своей системы координат.

Наряду с этим в оборот вводятся радикальные «альтруистические» концепции, декларирующие не просто сокращение численности человечества, но радикальное его сворачивание через «добровольный» уход из биоты. Характерно высказывание президента Всемирного фонда дикой природы и по совместительству супруга королевы Великобритании Елизаветы II принца Филиппа, герцога Эдинбургского. В 1988 году этот авторитетный господин заявил о том, что после смерти хотел бы «реинкарнировать» в виде самого смертельного вируса, с тем чтобы раз и навсегда решить проблему перенаселения.

Как уже отмечалось, большой куст организаций и фондов, прямо задействованных в продвижении энвайронментализма и теории глобального потепления, связан с деятельностью семейства Рокфеллеров. Это пристрастие могущественного финансового клана отчетливо демонстрируется на примере системы патронажа Фонда братьев Рокфеллеров (RBF), учрежденного в Нью-Йорке в 1940 году. Сегодня куратором этого фонда является член семьи, связавший с «Матерью-Природой» всю свою деятельность, – Стивен Рокфеллер, считающийся основным автором проекта Хартии Земли. Перечень постоянных клиентов Rockefeller Foundation, который можно найти на сайте discoverthenetworks.org, составляет порядка 120 организаций, из которых лишь одна содержит слово «человеческий» – всем известная Human Rights Watch; в других названиях пестрят корни environment, (nature) conservation, biodiversity, wildlife. Помимо общеизвестных транснациональных структур «общеэкологической» специализации – The World Wildlife Fund, Greenpeace, Conservation International; Friends of the Earth, Sierra Club; the Environmental Defense Fund, в числе спонсируемых структур – специализированные организации по защите отдельных природных зон (океаны, широколиственные леса), по защите отдельных биологических видов, по пропаганде замены традиционных технологий на новые, безвредные для естественной природы. При сходстве такие организации имеют различное происхождение и формы деятельности: Американский совет по обновляемой энергетике представляет интересы производителей этого сектора, в то время как Center for Clean Air Policy, Ozone Action, Center for a New American Dream являются структурами для агитации в других профильных сферах. Агитация за «экологическое счастье» осуществляется одновременно с лоббизмом целых секторов постиндустриальной экономики, якобы сопоставимых по эффективности с индустрией Модерна. Рокфеллеры и их единомышленники успешно занимаются фандрайзингом своих любимых тем, привлекая к своим детищам капиталы. Из наиболее озабоченных экологической темой современных плутократических клубов можно назвать так называемый «Хороший клуб» Гейтса, Рокфеллера и Баффета, в который входят еще несколько миллиардеров. По утечке из «Хорошего клуба», их главной целью станет купирование «роста населения» как «потенциально катастрофической экологической, социальной и промышленной угрозы»[20]. Некоторые из заявлений Билла Гейтса, известного в качестве крупного спонсора движения по медицинской вакцинации в отсталых странах, были восприняты общественностью как намек на то, что он разрабатывает вакцину, которая позволит регулировать численность населения Земли. В частности, в 2010 году на закрытой конференции в Лонг-Бич Гейтс произнес речь под названием «Обновляясь к нулю!». Главными мыслями той речи были: 1) добиться к 2050 году полного прекращения выбросов CO₂ в атмосферу (довольно абсурдное предложение с практический точки зрения); 2) добиться уменьшения населения на 10-15 процентов методами здравоохранения и вакцинации. Гейтса не смущает парадокс его собственных формулировок: ведь снижение рождаемости (или повышение смертности?) он увязывает с улучшением качества медицины и услуг в области репродуктивного здоровья. Это поистине перевернутый мир![21]

Упоминавшийся выше принц Нидерландский Бернард, первый президент Всемирного фонда дикой природы (WWF), был одной из колоритнейших фигур воинствующего экологизма. В 1971 году принц Бернард создал «Трест 1001 по охране природы», пригласив туда 1000 именитых спонсоров из числа богатейших людей всего мира. Попасть в число избранных можно было только после личного приглашения принца и оплаты вступительного взноса. В этом клубе отпрыски монархических семейств соседствуют с представителями родовитых финансовых кланов, «прогрессистскими» чиновниками международных институтов и крупными теневиками-посредниками. Характерно, что до всех этих событий принц Бернард успел побывать председателем первой конференции знаменитого Бильдербергского клуба (1954), а двумя десятилетиями ранее (начиная с 1933 года) – членом НСДАП и активистом «Охранных отрядов», более известных как СС, и, по некоторым данным, позднее претендовал на пост нацистского наместника Голландии[22]. После захвата Нидерландов гитлеровской армией королевская семья переехала в Лондон, где Бернард поступил на службу в британскую разведку. На самом деле подобные связи не являются чем-то из ряда вон выходящим или случайным для высших руководителей и инициаторов экологического движения. Проповедь «прав животных» (наряду с оправданием половых извращений) укладывается в одну и ту же концептуальную канву, уподобляющую человека существам низшего порядка. Такое уподобление, как отмечает в своих исследованиях К. Черемных, берет свой исток в некоторых восточных религиозно-мистических учениях, которые на государственном уровне изучались в Третьем рейхе, а после окончания Второй мировой войны – и в США.

Восток (в том числе исламский) действительно сохранил и инкорпорировал в свои эзотерические доктрины (например, у исмаилитов) многие гностические элементы. Именно гностицизму свойственна принципиальная дифференциация человеческих существ на людей знания (гнозиса) и тех, кто им не обладает, т.е. в гностической системе координат – человекоподобных животных. В этой связи вспоминаются тесные связи (в том числе родственные) исмаилитов с королевскими домами Европы и, в первую очередь, королевским домом Великобритании[23]. Тем не менее, немаловажным фактором в складывании современного неогностического мироощущения в западной элите является также и «старая языческая религия», остатки которой продолжали бережно сохраняться и культивироваться на протяжении всего христианского периода. Этот культ имел развитую организацию, которая охватывала все слои общества, включая королей, министров и даже христианских прелатов. Его адепты поклонялись «двуликому рогатому богу», которого можно отождествить с Янусом, или Дианусом, а также кельтским Цернунном. Хранителями этого культа с практикой человеческих жертвоприношений выступали представители так называемой «черной аристократии»[24].

Мировоззрение западных мизантропов из закрытых клубов во многом напоминает древние языческие мотивы. Они видят себя в своей утопии «олимпийцами», бессмертными богами, которых отделяет от «смертных» пропасть. Им не чужд мотив Троянской войны как решения олимпийцами, по свидетельству Гесиода, проблемы перенаселенности земли. Избранничество, новая богоизбранность и даже божественность новых олимпийцев делает понятной идею сброса лишнего населения как балласта. Этот взгляд на вещи – глубоко антихристианский, равно как и антимусульманский. В нем не просто игнорируются заповеди традиционных религий, но и выворачиваются наизнанку все традиционные ценности. Концепт перманентного конфликта цивилизаций исходит из отрицания равенства народов перед Богом; концепт пределов роста, произвольно объявив «ископаемые ресурсы» истощенными, сначала ставит человека в один ряд с примитивными биологическими видами, а затем и возводит на человека исключительную вину за климатическую катастрофу.

Языческая «подноготная» современной западной элиты, о которой столь красноречиво (хотя и косвенно) свидетельствуют всячески опекаемые ими адепты «экологизма», говорит об отсутствии у них какой бы то ни было полноценной цивилизационной проектности, направленной в Большое Будущее. Все их проекты неизбежно ограничиваются приставкой «нео»: неоязычество, неофеодализм, неосредневековье. Отсюда следует неумолимый вывод: современная Россия должна опираться на собственный интеллектуальный потенциал в поисках Большой Проектности, а не стремиться влиться в прогнившее лоно «европейской семьи», зараженной некрофилическими бациллами неоязыческого «кладбища домашних животных».

Фобия экологизма, если она действительно является серьезной внутренней мотивацией, а не инструментом правящих элит Запада, выступает симптомом их духовного помутнения, чрезвычайно мрачного и пессимистического взгляда на мир и на человека, который представляется им подобием спонтанно развивающейся раковой опухоли[25]. Эти взгляды – следствие ущербной антропологии – неогностической, атеистической и антигуманистической с обоготворением природы и при этом с культом вырождения, порчи, порока, соблазна. Человек воспринимается ими как образ и подобие мертвой системы. Об этом свидетельствуют и недавние дискуссии о развитии нанотехнологий: так, «серая слизь» Э. Дрекслера, гипотеза об экофагии Р. Фрейтаса – во всех этих футурологических построениях вышедшие из-под контроля наносистемы, пожирающие все живое, выступают как мутагенный аналог того же самого человечества как бесконечно размножающейся «мертвой системы», машиноподобного образования.

Источник